Выбор и право хотеть
Все наши беды — от того, что мы якобы знаем, как правильно и как должно быть. Из этого «должно» вырастают конфликты, вина и страх выбирать. А на самом дне обнаруживается странное: мы разучились хотеть. Разбираемся, как так вышло и как вернуть себе это право.
«Как должно быть» — корень конфликтов
Жизнь делится на важное и пустяки. И почти любой конфликт укладывается в одну схему: «моё важное никто не уважает, а все занимаются ерундой». Мерило важности — опасность: что для меня опасно, то и важно.
У тела сигнал опасности — боль. Говорят, что у нас есть и душа, а её боль называется вина. То, что опасно для души, раньше называли грехом.
А слово «должен» делит мир на две части: «должен» и «преступление».
Грех, долг и две совести
В старых текстах молитвы «оставь нам долги наши» слово «грех» переводилось как «долг». Позже их разделили — и получилось, что мы теперь вдвое больше и должны, и грешны.
При этом в грехи записали почти всё живое в нас. Хочешь размножаться — грешен. Злишься — грешен, не защищаешь потомство — тоже грешен. Смеёшься — грех, унываешь — грех. С какой стороны ни посмотри — ты уже виноват.
Совесть у каждого своя: одного мучает, что съел лишнее, другого — что не отобрал. Поэтому стоит различать две совести. Одна — как закон природы: причина и следствие. Его нельзя нарушить, можно только не учесть последствия — как закон тяготения, которому всё равно, веришь ты в него или нет. Другая — авторитарная: это всегда запрет, чужая воля, вложенная в голову. И первый её запрет — на инакомыслие: сомневаться в авторитете уже преступление.
Мораль и нравственность раньше были одним словом. Мораль — упрощённая нравственность, как объясняют ребёнку. Взрослея, надо переходить от авторитарности к авторитетности: сначала «нельзя», потом объясняем, почему, — «опасно» и «полезно». Но когда мораль стали писать одни для других, её первым правилом сделали инакомыслие: если ты мне не веришь — ты уже преступник.
Законы Вселенной желательно знать и учитывать, чтобы не вляпываться. Можно два месяца прожить в состоянии яснознания и понять, что случайностей не бывает, а раз нет случайностей, есть закономерности — и важно понять, каким законом они меряются. Когда богов было много, у человека — хитрой и ленивой скотины — появлялась халява: заплачу одному, он замолвит словечко. Внутренней дисциплины и работы души не было. Выжили религии единобожия. И в них важно не то, сколько положил на алтарь, а какой это процент от твоего: голубка на последние деньги дороже быка из большого стада. Из психологов похожим образом брал плату Милтон Эриксон — процент от дохода клиента.
О вере. Верить в Бога — не то же самое, что верить в его существование: это учиться верить, что всё, что он делает, он делает правильно. Все религии единобожия сходятся в одном: все ситуации — от него, ни один волос не падает без его воли, и он — наш родитель и создатель. А может ли любящий родитель подсунуть ребёнку опасную ситуацию, как бы тот ни накосячил? Посадить его на стул с подпиленной ножкой? Если родитель любит — все ситуации полезны. И тогда вопрос: в чём же мой грех? Если Бог всё контролирует, то я отвечаю за свой выбор. Сын сел в лужу, пока я отвернулся, — мама будет ругать меня, потому что я для него «бог». А тот, кто знает даже помыслы, почему-то от денег отводит, а от греха — нет.
И про страх смерти. Говорят, самый большой страх — страх смерти. Нет: как раз смерти мы и не боимся. Сократ советовал начинать любой разговор с уточнения: смерть — это ничто или нечто, есть ли жизнь после смерти? Если ничего нет, то и бояться нечего — ты даже не узнаешь, что умер. Мы боимся другого — что «весь я не умру», как у Пушкина. Боимся, что там — система ответственности: готовность принять и самому исправлять последствия своего выбора. А там уже не сбежишь. Чувство вины, похоже, живёт не в теле — поэтому, когда душа болит, мы готовы заглушить её даже ценой тела.
Есть и другой взгляд на веру. Верить в Бога — не то же самое, что верить в его существование: это учиться верить, что всё, что он делает, он делает правильно. Все религии единобожия сходятся в одном: все ситуации — от него, и он — наш родитель и создатель. А может ли любящий родитель подсунуть своему ребёнку опасную ситуацию, как бы тот ни накосячил? Если родитель любит — все ситуации полезны.
Единственная свобода — как реагировать
Какой у нас на самом деле есть выбор? Главный — как реагировать на то, что случилось: с любовью или с гневом. Это и есть свобода воли. Но именно её мы меньше всего замечаем: никто не говорит «и тут я решил разозлиться». Мы говорим «меня довели», «жизнь такая».
Почему мы так легко согласились на мораль и чужие правила? Потому что если выбираю я — я автор. А раз автор, значит, ответственность. А это никому не хочется. Проще быть исполнителем чужой воли, а чтобы в неё поверить, нужны статусы, звания, «дважды мастера».
Отсюда закономерность: чем ответственнее выбор, тем больше советов мы ищем. Женщина обошла всех, кого знала, все говорили одно — и наконец нашла одного, кто сказал другое, и «сделала выбор». Но выбор она сделала раньше — а потом искала, с кем разделить ответственность. Даже кнопку пуска ракет не нажимают в одиночку.
Когда-то книги Карнеги, запрещённые и перепечатанные, воспринимались как откровение. Но это своеобразная религия: сразу даются рецепты, как надо поступать, без критериев выбора. Отсюда и принцип: никогда не отвечать, как правильно, — во-первых, честно не знаешь, во-вторых, правильное для одного неправильно для другого, и повторить чужой выбор бывает очень плохо.
Здесь же главное расхождение с идеей служения. Служить — значит исполнять чужую волю, а значит, признавать долг. А долг — это грех, и в голове это не сходится. Если мы дети Творца, то познавать его — творчество, а не рутина. Вряд ли Бог хотел бы получить идеальных рабов: если сначала мы были дети Божьи, то в церкви стали рабами. Как отец я не хочу, чтобы мой сын был моим рабом, — и изо всех сил стараюсь, чтобы он думал и решал сам. Мы не рабы, а дети, а «дети» — понятие творческое.
Здесь же главное расхождение с идеей служения. Служить — значит исполнять чужую волю, а значит, признавать долг. Но если мы дети Творца, то познавать его — это творчество, а не рутина. Вряд ли Бог хотел бы получить идеальных рабов. Как отец я не хочу, чтобы мой сын был моим рабом, — и изо всех сил стараюсь, чтобы он думал и принимал решения сам.
И ещё: незнание не освобождает от ответственности, а знание её усугубляет.
Ответственность — не вина
Нас приучили, что ответственность и вина — одно и то же. Это не так. Ответственность — готовность принять и самому исправлять последствия своего выбора. А «наказание» происходит от слова «наказ» — знание на будущее, а не кара.
Когда ребёнок не прочитал книгу, важно не то, что он «плохой». Важно: «это твоя ситуация — как ты будешь из неё выбираться?» От того, что его отругают, книга в голову не попадёт.
Оценки «хорошо» и «плохо» — это уже первое преступление. Лучше объяснять «опасно» и «полезно» — и последствия не обязательно глобальные: «ты хочешь, чтобы мама разозлилась?» Главное — не напугать до смерти. Сравните: русская мать говорит «Ваня, ты дебил, посмотри, что ты делаешь», а еврейская — «Абраша, ты такой умный мальчик, зачем ты делаешь так плохо?» Можно сказать честно: «мне это не нравится», — это не значит, что ты плохой. А когда ребёнка «ускоряют» травой-крапивой, он потом сам просит сорвать траву — чтобы ответственность за то, что он идёт домой, была не на нём.
Мы настолько боимся быть неправыми и плохими, что на тренинге ради этого готовы на что угодно — простое упражнение с клочком бумажки это хорошо показывает. Для мужчин особенно опасно: если он неправ, значит, виноват.
И ошибка — не преступление. Ключевое слово — «нечаянно»: не хотел. Нечаянно уронил чашку — ошибка, даже если её не склеить.
Сам выбор бывает гораздо реже, чем кажется, — минута-две в день. Если я знаю, как правильно, это не выбор, а решение задачи. Выбор — это только там, где правильного ответа нет.
Эмоцию удержать мы не можем: сначала ощущение, потом оценка, потом желание — чувство — и оно выходит наружу эмоцией. Единственное, что в наших силах в моменте, — скрыть её. А менять можно систему оценок — то, во что мы верим. Для начала достаточно замечать свои отрицательные эмоции и не судить себя за них: стоит осудить, например, гнев — и мы закрываемся и ничего с ним не сделаем. Агрессия, между прочим, нужна: это защитная реакция, без неё человек не выживет.
Поэтому выбор, сделанный сегодня, — это привычка через месяц. Привычки копятся постепенно, как монетки на весах: кидаешь, кидаешь — ничего. А потом последняя монетка — и всё переворачивается. И главный принцип программистов тоже работает: что работает — не трогай, ищи только то, что не работает.
Мы разучились хотеть
«Хороший» — это тот, кто делает, что положено и что должен. И тут главная западня: виноват уже тот, кто просто не хочет делать. Не хотеть — это как будто наполовину вины. А хотеть чего-то «неправильного» — вся вина целиком. Что дешевле? Ничего не хотеть. Отсюда самое расхожее состояние: «ой, ничего не хочу».
Выходит странная связка: я должен хотеть только вот это — и всегда. Люди разучились даже мечтать. Попроси описать самый счастливый день своей жизни — и часто человек не может: «я не знаю, от чего буду счастлив». Даже несколько дней тишины и отдыха себе не позволить: начинаешь «жевать жвачку вины» за недоделанное.
Запрещённое желание не исчезает. Подростку из верующей семьи, которого разрывало от желаний, говорили «читай Библию» и «это грех». Но чем сильнее нельзя, тем сильнее хочется. Помогло другое: не запрещать себе, а отложить — «подумаю об этом вечером», и если будет угодно — пусть приснится. Запрет — ещё хуже. Поэтому у нас столько застревает: нельзя даже хотеть и думать, и мы начинаем запрещать желание. В половине случаев психосоматики в теле застревают неосознанные чувства и желания. На холотропном дыхании вылезает много запретного, и больше всего — собственной слабости и контроля: ещё ничего не произошло, а у всех сводит кисти и губы — «ничего лишнего не ляпнуть, держать себя в руках».
Выход начинается с разделения. Поступок — это мотив («зачем?») и действие («что конкретно я делаю?»). Хотеть я имею право чего угодно. Делать — тоже, но не всё полезно: взрослея, мы переходим от дисциплинарного запрета к целесообразному отказу. В детстве зубы чистили, потому что мама велела, а взрослый ищет тёплую воду даже в походе — потому что сам понимает, зачем.
И порядок важен: сначала разрешить себе не хотеть. Я имею право не хотеть мыть пол, зарабатывать, ехать за тридевять земель. Только после этого получается разрешить себе хотеть. А хотеть — не значит покупать или делать: помечтать о платье или машине можно, а брать или нет — уже отдельный выбор.
Если внутренний голос ест тебя за желания, спроси: стоит ли верить тому, кто хочет, чтобы ты был несчастен? Родитель, который не хочет счастья своему ребёнку, — плохой родитель, даже если он хороший человек. И слушаться его или нет — тоже выбор.
Возможно, он просто не знает, как сделать тебя счастливым. Поэтому быть счастливым — не значит быть виноватым.
Не ругай себя вчерашнего
Невроз — это детское решение взрослой задачи. Я с чем-то не справился — и вместо того чтобы принять своё бессилие, начинаю себя есть. А можно просто согласиться: да, здесь я слабый, и не чувствовать себя из-за этого виноватым.
Представь: ты изо всех сил шёл к цели, дошёл — и понял, что надо было в другую сторону. «Ну и кто я после этого?» Но это нечестно. Тот, кто выбирал вчера, жил со вчерашней базой знаний. Сегодняшний ты — уже с обновлением: плюс новый опыт. Ругать себя вчерашнего — всё равно что ругать школьника за то, что он чего-то ещё не знает. Ни один человек не хочет сделать себе хуже — даже когда вредит себе, он пытается наказанием снять с себя вину.
И благодаря тому, что ты туда сходил, ты теперь знаешь, куда точно не надо. Это знание можно передать дальше.
Самый короткий путь сделать счастливым ребёнка — стать счастливым самому: дети учатся не словам, а тому, как живут родители. Подростковый протест начинается, когда ребёнок видит, что такие большие и умные мама с папой так и не смогли быть счастливыми. Отсюда вывод, который стоит записать: «Я хочу научиться быть счастливым, чтобы научить этому своих детей».
Можно «отдать долги предков»: пять копеек, которые предок задолжал, тогда стоили кабака, а сейчас их легко отдать. Косячим мы тогда, когда есть эмоциональная реакция, а она — при стрессе, при неожиданной ситуации. У предка лет 150 назад стрессов было мало: град пошёл, корова сдохла. Самым стрессовым было общение — «чтобы понять человека, надо съесть с ним пуд соли». А у нас стрессов за день больше, чем у него за год. Прадед научил деда реагировать, дед научил отца, отец психует уже четыре раза — но если я изменил реакцию, я могу прервать эту цепочку и передать сыну навык. Так у него шансов стать счастливым больше.
Ребёнок смотрит на мир материнскими глазами: если мама считает папу дебилом и не восхищается им, живой отец ничем не лучше отсутствующего. Одна молодая мама заметила: стоит ей разозлиться на мужа — у младенца то аллергия, то ещё что-то; успокоится — проходит. Незнание закона не освобождает от ответственности. И в воспитании пригодится старое слово «строжиться» — изображать строгость, но не злиться: «ух, я тебе сейчас!» — и ребёнок убежал за угол, понимая, что его не убьют. А управлять детьми, как и внутренним родителем, лучше всего через интригу — через вопрос, на который нет готового ответа, и внимание само начинает искать.
Что с этим делать
Вопросы себе
- Где я уверен, что знаю, «как должно быть», — и из-за этого ссорюсь?
- Какой выбор я недавно отдал другим, чтобы не нести за него ответственность?
- За что я ругаю себя — ответственность это или вина?
- Чего я не разрешаю себе хотеть?
- Чему я хочу научить своих детей — и умею ли этому сам?
Где это в курсе
Упражнения, которые помогают с этой темой:
- Осознанный выбор — отличить «должен» от «выбираю» — то самое разделение мотива и действия
- Дневник — замечать за день свои отрицательные эмоции и оценки, которые за ними стоят
- Список счастья — вернуть себе умение хотеть и мечтать
